Священник Георгий Максимов — В защиту прп. Исаака Сирина и об ошибках Вл. Илариона Алфеева

георгий

Преподобный Исаак Сирин

Началом этой бурной исследовательской деятельности стало издание «новооткрытого 2-го тома творений прп. Исаака Сирина» в переводе отца игумена. С большим интересом православные христиане восприняли появление перевода того, что представлялось как утраченные ранее творения широко известного, глубоко чтимого и горячо любимого Св. Отца.
Однако прочтение «новооткрытого текста» вызвало серьезные недоумения. Для читателя, знакомого с первым томом творений прп. Исаака, невозможно было не заметить странные несовпадения: так, если автор первого тома считает адские мучения вечными (I.58), то автор второго называет такое мнение богохульным (II.39). Если автор второго тома заявляет, что «смерть Господа нашего была не для искупления нашего от греха и не для какой-либо иной цели, а единственно для того, чтобы мир познал любовь, которую Бог имеет к твари» (II.3), то у автора первого тома такого, мягко говоря, странного противопоставления не обнаруживается: «…и Сам Христос по любви Своей к нам послушен был Отцу в том, чтобы с радостью принять на Себя поругание… Посему-то Господь в ту ночь, в которую был предан, сказал: сия есть кровь Моя, яже за многих изливаема во оставление грехов» (I.48); если автор второго тома говорит, что даже если бы Адам и Ева «не нарушили заповедь, они все равно не были бы оставлены в раю навсегда» (II.39), то для автора первого тома такое мнение явно странно, поскольку он считает, что рай, из которого был изгнан Адам «советом диавольским», есть «любовь Божия» (I.83). Наконец, если автор первого тома ссылается в качестве авторитетов на св. Григория Богослова и св. Кирилла Александрийского, то автор второго — на «блаженного» Феодора Мопсуестийского и «святого» Диодора Тарсийского.
Эти и другие несовпадения оказались замечены весьма многими. На страницах православной печати в ряде работ были высказаны сомнения в том, что новонайденные тексты принадлежат перу великого подвижника Православия. В ответных статьях о. Иларион попытался оспорить доводы противной стороны. Разгорелась полемика.
Но на наш скромный взгляд, даже не столько сами несовпадения, сколько то, что одни и те же вопросы на страницах первого и второго тома решаются в совершенно разных ключах и исходя из разных предпосылок, является главным свидетельством того, что эти страницы не могут принадлежать одному автору. Наиболее яркий пример — понимание того, что есть загробное наказание. Автор «второго тома» убежден, что это есть нечто внешнее по отношению как к самому мучимому, так и по отношению к Богу, Который будет «все во всем», исходя из чего он делает тот вывод, что такое наказание исключает Божественную любовь, противоречит ей. Преподобный же Исаак Сирин, напротив, считает, что сама Божественная любовь является наказанием для нераскаявшихся грешников. При подобном подходе невозможно возникновение того противоречия, которое становится фундаментом «оптимистических» рассуждений автора второго тома. Странно, что такой маститый патролог, как о. Иларион, не заметил этого. Даже характер авторов обоих томов иной. Если преподобный Исаак Сирин предстает пред нами как богослов-мистик и тайнозритель, то автор второго тома — скорее как богослов-теоретик. Не заметить этого различия не смог даже о. Иларион, однако почему-то не придал этому никакого значения.
В данной работе мы ограничимся только той проблематикой, связанной с «новонайденными сочинениями», которая имеет непосредственное отношение к нашей теме, оставив в стороне вопросы христологии и конфессиональной принадлежности прп. Исаака.
«Наиболее характерной особенностью эсхатологии прп. Исаака является его вера во всеобщее спасение… Эта вера имеет мало общего с осужденным в VI в. Церковью учением Оригена, так как исходит из принципиально иных предпосылок. Исходным пунктом всех эсхатологических построений прп. Исаака является не логическая необходимость восстановления всего тварного бытия в его первоначальном состоянии, но любовь Божия, которая превосходит всякую идею воздаяния и возмездия» [36] — пишет о. Иларион. Соглашаясь с тем, что исходные предпосылки мнения о конечности адских мук у Оригена и у [Пс-]Исаака Сирина действительно различны, нельзя согласиться с тем, что «это имеет мало общего с осужденным Церковью учением», поскольку на V Вселенском Соборе осуждена была как раз именно сама идея конечности мук, а не ее неверные предпослылки.
Игумен Иларион далее утверждает: «Учение прп. Исаака Сирина о всеобщем спасении не может считаться догматическим выражением веры Церкви, однако оно выражает ту христианскую надежду, которая была свойственна многим Отцам Церкви. Учение о конечном спасении всех людей и демонов содержится в творениях св. Григория Нисского. Возможность спасения всех людей допускали также св. Григорий Богослов, прп. Максим Исповедник и прп. Иоанн Лествичник» (с. 282—283). О св. Григории Нисском речь пойдет ниже. Что же касается остальных упомянутых здесь Отцов, то cовершенная необоснованность ссылок о. Илариона на них прекрасно доказана его первыми же критиками. Никто из Отцов не говорил о необратимом спасении всех людей. Впрямую о. Иларион ничего не ответил на критический разбор, однако то, что в последующих апологиях аутентичности своего перевода он перестал прибегать к данному аргументу, может расцениваться как невольное признание его недоброкачественности.
О. Иларион, ссылаясь на сирийский вариант первого тома, считает, что греческая версия подверглась позднейшей православной (либо монофизитской) правке. Со стороны некоторых его критиков было высказано предположение, что и первый и второй тома имеют ряд несторианских интерполяций. Тем не менее автор данной статьи вынужден позволить себе не согласиться ни с первым, ни со вторым мнением. Та особая извращенная интерпретация идеи «всепрощающей» Божией любви, стоящая исходным пунктом эсхатологического богословия [Пс-]Исаака Сирина, является сквозной для всего «второго тома» и при этом практически ни разу не встречается в томе первом. Либо первый том — целиком православный подлог, и тогда мы должны будем поставить вопрос о деканонизации прп. Исаака, так как Церковь не может прославлять тех, кого она анафематствует, либо второй том — целиком несторианская подделка, и в таком случае необходимо оградить светлую память великого православного подвижника от еретической хулы. Вспомним, что в одной из бесед 2-го тома автор произносит анафему на православных (тех, кто не разделяет мнений еретика Феодора Мопсуестийского)!

 

* * *
Теперь, как это ни утомительно для читателя, придется хотя бы вкратце рассмотреть то, что о. Иларион считает «неопровержимыми доказательствами принадлежности обоих томов одному автору».
«Неопровержимое доказательство» № 1. «В сирийской рукописной традиции 2-й том мыслится как продолжение 1-го» [37]. Шаткий аргумент. К данным рукописной традиции следует относиться всегда очень осторожно, поскольку количество псевдоэпиграфов колоссально. Об этом писали уже древние Отцы, в частности св. Амфилохий Иконийский, составивший целое сочинение «О ложнонадписываемых еретиками книгах». Неужели о. Иларион признает аутентичность всех псевдоэпиграфов, имеющихся в рукописной традиции?
«Неопровержимое доказательство» № 2. «Две беседы из 2-го тома идентичны двум словам из 1-го». Ход мысли очень странный и малопонятный. Стороннему взгляду данный факт представляется скорее доказательством обратного: с чего бы это прп. Исаак, будь он автором обоих томов, стал бы дважды повторяться?
«Неопровержимое доказательство» № 3. «В тексте 2-го тома есть несколько ссылок на слова из 1-го тома». Это уже более похоже на серьезный аргумент. Тем не менее сами примеры подобных ссылок, приводимые о. Иларионом, вызывают некоторые вопросы. «В беседе 32-й из 2-го тома автор говорит: “Относительно этого чина, если кто желает услышать в точности, пусть прочитает выше длинное слово, написанное нами о духовной молитве”. Речь идет о Слове 22-м из 1-го тома (слова 15—16 рус. перевода)», — делает вывод о. Иларион. Однако речь здесь с неменьшим успехом может идти и о 5-й и о 14-й беседах 2-го тома, которые также посвящены молитве и по сравнению с другими беседами тома довольно пространны. С другой стороны, нельзя не учитывать, что нередко псевдоэпиграфы составлялись специально и в них сознательно закладывались соответствующие ссылки, дабы уверить читателя в их подлинности.
«Неопровержимое доказательство» № 4. «Один и тот же аскетический словарь используется в обоих томах. Это касается, в частности, таких терминов, как отшельник, безмолвие, подвижничество, сердце, ум, мысли, порывы, созерцание, откровение, озарение, уныние» [38]. Несмотря на кажущуюся убедительность, следует заметить, что приведенные термины являются общими для всей подвижнической письменности, и на этом основании перу прп. Исаака можно атрибутировать едва ли не весь корпус текстов, ее составляющих*. То же касается и приводимых о. Иларионом примеров «одинаковых идиом» («неопровержимое доказательство» № 5), таких, как «духовная молитва, чистая молитва, сердечная молитва, духовное созерцание», и «общей тематики обоих томов» («неопровержимое доказательство» № 6). Как совершенно справедливо замечает о. Петр Андриевский, «идентификация древних рукописей по указанным о. Иларионом признакам весьма проблематична и несет на себе печать предубеждения автора» [39].
И, наконец, «неопровержимое доказательство» № 7: «Оба тома характеризуются сходным образным строем. В частности, в обоих томах используются морские образы — корабль, море, волны, плавание, кормчий, ныряльщик, жемчужины и пр.». Было бы очень желательно услышать другие примеры, так как приведенные морские образы являются общими для всей христианской письменности, начиная с Нового Завета: глубина морская (Мф. 18, 6), волны (Иуд. 1, 13), песок морской (Рим. 9, 27), жемчужина (Мф. 13, 45–46), корабль и кормчий (Иак. 3, 4), плавание (Мк. 6, 48), кораблекрушение в вере (IТим. 1, 19) и другие.
Таким образом, ни один из перечисленных аргументов не является столь незыблемым, как пытается представить нам Его Высокопреподобие.
Вполне возможно, что если бы речь шла о менее скандальном тексте, подобных доказательств было бы и достаточно. Но когда, во-первых, существует немало содержательных поводов усомниться в аутентичности новонайденных сочинений и, во-вторых, новооткрытые тексты вызывают немалое смущение среди православных верующих и заставляют коренным образом пересмотреть как само наследие автора, так и его место в святоотеческой письменности, тогда следует с особым тщанием, с особым благоговением, с особой ответственностью взвесить все «за» и «против» и проанализировать каждый аргумент, прежде чем давать окончательный ответ. Проблема, на наш взгляд, в том, что о. Иларион дал чрезмерно поспешный ответ. Вероятно, в этом сказалось влияние его «терпеливого учителя д-ра Себастиана Брока».
Конечно, вполне понятно желание о. Илариона придать как можно больший вес своей работе. Но все же, очень странно слышать, как православный исследователь с поистине мусульманским фанатизмом защищает 100%-ю аутентичность своего первого переведенного сирийского текста — «до единой буквы, до единой огласовки», не допуская даже мысли о хотя бы частичной подложности или интерполированности «2-го тома», при том, что в томе первом автор обнаружил аж четыре подложных слова, а в корпусе сочинений, традиционно атрибутируемых прп. Ефрему Сирину, едва ли не две трети псевдоэпиграфов.
При всем том — что примечательно — никто из критиков о. Илариона не ставил под сомнение его компетентность как сиролога. Никто не высказывал предположений о нарочитой неточности его перевода. Вопросы возникали лишь относительно его позиции как православного патролога. Очень хотелось бы, чтобы о. Иларион понял данную мысль и не воспринимал это как сведение личных счетов.
Автор настоящей статьи, как и его предшественники, тоже не «привлек для правоты своих мнений какой-либо научный материал, который был бы недоступен» о. Илариону, пытаясь, тем не менее, скромно указать, что и тот материал, который ему доступен, вовсе не так однозначен, как кажется о. игумену.
«Именно во втором томе получает свое полное развитие своеобразная эсхатология прп. Исаака, ставящая его в один ряд с такими Отцами Церкви, как св. Григорий Нисский» [40]. Эту фразу о. Илларион из статьи в статью повторяет как заклинание, полагая, видимо, что она должна снять все вопросы сама собой. Дескать, если один Св. Отец думал неправославно на этот счет, то ничего страшного, если окажется, что так же думает и другой.
Однако сравнение это неуместно и, выражаясь языком самого о. Илариона, «в высшей степени нелепо и антиисторично»: «Св. Григорий Нисский, будучи человеком, отступил несколько от правильного учения и то в то время, когда это учение было предметом спора».
Соборное осуждение того или иного богословского мнения как ереси — водораздел, после которого любое осознанное воспроизведение данного мнения как собственного означает подпадение под анафему — отделение от Церкви.
Однако ввиду того огромного значения, какое придается «оптимистами» фигуре св. Григория, необходимо уделить несколько слов и проблеме его эсхатологического наследия.
Поделиться I It's only fair to share...Share on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Share on TumblrShare on LinkedInEmail this to someonePrint this page

Рекомендуем Вам прочесть:

Top